Мы идём ниоткуда и спешим в никуда…

Как весенние воды, нас уносят года.

Загляну за пределы мне назначенных дат,

На меня с фотографий лица близких глядят.

Завершается мирно девятнадцатый век,

А двадцатый лишь только начинает разбег…

Устремляются в небо распятья крестов,

Ещё верит Россия в то, что с нею Христос.

Пашет, сеет Россия, трубы фабрик дымят.

Не пришло ещё время разрушительных дат.

Распростала границы Русь до южных морей.

Там казачьи станицы — Сторожа рубежей.

В рамке прошлого века — молодая семья.

И ещё не родилась даже мама моя.

Сколько выправки строгой, как свободна их стать!

Русских вольных казаков в них нетрудно узнать.

Алексей и Ирина вместе чинно сидят.

Как их лица красивы и старинный наряд.

Дед в казацкой Черкесске без военных наград.

Руки деда спокойно на коленях лежат.

И кинжал его в ножнах. Рядом трое ребят.

Как же ясен и светел их доверчивый взгляд!

Годы злых лихолетий им ещё предстоят…

Лишь у бабушки скорбный Богородицы лик,

Словно свет этой тайны в её сердце проник.

Берегиня! Голубка, дорогая моя,

На тебе все держалось и семья, и земля.

Трудовая Россия, жизнь сложна и проста,

Но уже бродят силы, что отринут Христа.

Скоро вспыхнет в России пламя красных костров,

Воцарится в столице низвергатель основ.

Колесница кровавый начинает свой ход

Из Российской столицы, где безумный разброд.

Окаянный возница сеет смуту и кровь,

Он рядится в одежды посланца богов.

Власти новой роднее уголовников сброд,

Что ей судьбы России, что ей русский народ.

Присягает на верность лишь однажды казак:

«За отечество, веру, за царя и за стяг».

Но растоптана вера и убит государь.

Вездесущи химеры, бьёт напрасно звонарь.

В фанатичном угаре геростратова власть,

Пепелища пожарищ, разрушения страсть.

Класс на класс, брат на брата, вся Отчизна в дыму,

Красно-белое пламя полыхает в дому.

Изворотливый, лживый, вождь готовит указ,

Уничтожить казаков поголовно как класс.

В восемнадцатом, ночью коммунары придут,

Деда схватят и тайно на расстрел поведут.

Накрывает станицу горе чёрным платком

И несчастье стучится птицей раненой в дом.

Люди в кожанках рыщут, по доносам берут,

Мать-Россию этапом на Голгофу ведут.

Запустение в храмах, потрясение душ,

Всенародная драма под торжественный туш.

Беззаконье в законе и жестокий террор,

Без суда, без разбора всем один приговор.

С горя мать постарела, потемнела с лица.

Нет хозяина в доме, шесть сирот без отца.

Тяжела доля вдовья и безрадостен труд.

Всё, что нажито потом подчистую гребут.

Продналог, продразвёрстка, пей, гуляй голытьба!

Грабь чужие амбары, грабь чужие хлеба!

В веренице тревожных, ускользающих дней

Ты в нужде беспросветной поднимаешь детей.

Работящий хозяин прозван властью «кулак»

И объявлено властью, что кулак-это враг.

Стало общество массой безликих людей,

Разделённых на классы ради светлых идей.

В стуке мерном вагонов содрогнётся земля

И пойдут эшелоны в лагеря, в лагеря…

Скрип товарных вагонов, нескончаем поток.

В них везут заключённых на восток, на восток

И встаёт над страною коммунизма заря.

Ждут детей твоих нары в трудовых лагерях,

Ждут великие стройки — Колыма и Урал,

Соловки, Беломоро-Балтийский канал.

Смотрит дом разорённый сиротливым окном,

Бьётся мельница-птица беспризорным крылом…

Я — случайный осколок, я людей этих — след,

В генах мне передался груз трагических лет.

При рождении дали имя бабушки мне,

Чтобы снова Ирина путь прошла по земле.

 

Родовая казачка Псковско Казачьего Округа МСОО «ВВД»

Алексеева Ирина Андреевна

«Нужно помнить о днях тёмных, которых будет много.

Посвящается деду моему — Астафьеву Алексею Емельяновичу (казаку),

Бабушке моей — Астафьевой — Денисенко Ирине Евдокимовне (казачке).»